Александр Пушкин "Капитанская дочка" отрывок
...
В ту же ночь приехал я в Симбирск, где должен был пробыть сутки для
закупки нужных вещей, что и было поручено Савельичу. Я остановился в
трактире. Савельич с утра отправился по лавкам. Соскуча глядеть из окна на
грязный переулок, я пошел бродить по всем комнатам. Вошед в биллиардную,
увидел я высокого барина, лет тридцати пяти, с длинными черными усами, в
халате, с кием в руке и с трубкой в зубах. Он играл с маркером, который при
выигрыше выпивал рюмку водки, а при проигрыше должен был лезть под биллиард
на четверинках. Я стал смотреть на их игру. Чем долее она продолжалась, тем
прогулки на четверинках становились чаще, пока наконец маркер остался под
биллиардом. Барин произнес над ним несколько сильных выражений в виде
надгробного слова, и предложил мне сыграть партию. Я отказался по неумению.
Это показалось ему, невидимому, странным. Он поглядел на меня как бы с
сожалением; однако мы разговорились. Я узнал, что его зовут Иваном
Ивановичем Зуриным, что он ротмистр гусарского полку и находится в Симбирске
при приеме рекрут, а стоит в трактире. Зурин пригласил меня отобедать с ним
вместе чем бог послал, по-солдатски. Я с охотою согласился. Мы сели за стол.
Зурин пил много и потчивал и меня, говоря, что надобно привыкать ко службе;
он рассказывал мне армейские анекдоты, от которых я со смеху чуть не
валялся, и мы встали изо стола совершенными приятелями. Тут вызвался он
выучить меня играть на биллиарде. "Это" - говорил он - "необходимо для
нашего брата служивого. В походе, например, придешь в местечко - чем
прикажешь заняться? Ведь не всЈ же бить жидов. Поневоле пойдешь в трактир и
станешь играть на биллиарде; а для того надобно уметь играть!" Я совершенно
был убежден, и с большим прилежанием принялся за учение. Зурин громко
ободрял меня, дивился моим быстрым успехам, и после нескольких уроков,
предложил мне играть в деньги, по одному грошу, не для выигрыша, а так, чтоб
только не играть даром, что, по его словам, самая скверная привычка. Я
согласился и на то, а Зурин велел подать пуншу и уговорил меня попробовать,
повторяя, что к службе надобно мне привыкать; а без пуншу, что и служба! Я
послушался его. Между тем игра наша продолжалась. Чем чаще прихлебывал я от
моего стакана, тем становился отважнее. Шары поминутно летали у меня через
борт; я горячился, бранил маркера, который считал бог ведает как, час от
часу умножал игру, словом - вел себя как мальчишка, вырвавшийся на волю.
Между тем время прошло незаметно. Зурин взглянул на часы, положил кий, и
объявил мне, что я проиграл сто рублей. Это меня немножко смутило. Деньги
мои были у Савельича. Я стал извиняться. Зурин меня прервал: "Помилуй! Не
изволь и беспокоиться. Я могу и подождать, а покаместь поедем к Аринушке".
Что прикажете? День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали
у Аринушки. Зурин поминутно мне подливал, повторяя, что надобно к службе
привыкать. Встав изо стола, я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез
меня в трактир. Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя
несомненные признаки моего усердия к службе. "Что это, сударь, с тобою
сделалось?" - сказал он жалким голосом, "где ты это нагрузился? Ахти
господи! отроду такого греха не бывало!" - Молчи, хрыч! - отвечал я ему,
запинаясь; - ты верно пьян, пошел спать... и уложи меня.
На другой день я проснулся с головною болью, смутно припоминая себе
вчерашние происшедствия. Размышления мои прерваны были Савельичем, вошедшим
ко мне с чашкою чая. "Рано, Петр Андреич", - сказал он мне, качая головою -
"рано начинаешь гулять. И в кого ты пошел? Кажется, ни батюшка, ни дедушка
пьяницами не бывали; о матушке и говорить нечего: отроду, кроме квасу" в рот
ничего не изволила брать. А кто всему виноват? проклятый мусье. То и дело,
бывало к Антипьевне забежит: "Мадам, же ву при, водкю". Вот тебе и же ву
при! Нечего сказать: добру наставил, собачий сын. И нужно было нанимать в
дядьки басурмана, как будто у барина не стало и своих людей!"
Мне было стыдно. Я отвернулся и сказал ему: Поди вон, Савельич; я чаю
не хочу. Но Савельича мудрено было унять, когда бывало примется за
проповедь. "Вот видишь ли, Петр Андреич, каково подгуливать. И головке-то
тяжело, и кушать-то не хочется. Человек пьющий ни на что негоден... Выпей-ка
огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком
настойки Не прикажешь ли?"
В это время мальчик вошел, и подал мне записку от И. И. Зурина. Я
развернул ее и прочел следующие строки:
"Любезный Петр Андреевич, пожалуйста пришли мне с моим мальчиком сто
рублей, которые ты мне вчера проиграл.
Мне крайняя нужда в деньгах.
Готовый ко услугам
I>Иван Зурин".
Делать было нечего. Я взял на себя вид равнодушный, и обратясь к
Савельичу, который был и денег и белья и дел моих рачитель, приказал отдать
мальчику сто рублей. "Как! зачем?" - спросил изумленный Савельич. - Я их ему
должен - отвечал я со всевозможной холодностию. - "Должен!" - возразил
Савельич, час от часу приведенный в большее изумление; - "да когда же,
сударь, успел ты ему задолжать? Дело что-то не ладно. Воля твоя, сударь, а
денег я не выдам".
Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого
старика, то уж в последствии времени трудно мне будет освободиться от его
опеки, и взглянув на него гордо, сказал: - Я твой господин, а ты мой слуга.
Деньги мои. Я их проиграл, потому что так мне вздумалось. А тебе советую не
умничать, и делать то что тебе приказывают.
Савельич так был поражен моими словами, что сплеснул руками и
остолбенел. - Что же ты стоишь! - закричал я сердито. Савельич заплакал.
"Батюшка Петр Андреич", - произнес он дрожащим голосом - "не умори меня с
печали. Свет ты мой! послушай меня, старика: напиши этому разбойнику, что ты
пошутил, что у нас и денег-то таких не водится. Сто рублей! Боже ты
милостивый! Скажи, что тебе родители крепко на крепко заказали не играть,
окроме как в орехи..." - Полно врать, - прервал я строго, - подавай сюда
деньги, или я тебя в зашеи прогоню.
Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и пошел за моим долгом.
Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что
уж я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти
меня из проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы. С
неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска, не
простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.
...
|
